Убийство Бабченко оказалось инсценировкой

Под вечер 29 мая, когда было объявлено, что российский журналист Аркадий Бабченко был убит для пороге собственного дома, не было людей, оставшихся равнодушными к его судьбе. В волюм числе и среди представителей власти: спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко выразила о ту пору свои соболезнования семье убитого журналиста и обещала, что Россия окажет родным Бабченко воспособление.

«Я хочу выразить соболезнования родным Аркадия Аркадиевича Бабченко.

Какую бы политическую позицию некто ни занимал, как бы он ни относился к России, но это личность, который в свое время воевал за нее.

Это человек, у которого осталось цифра детей, и Россия готова оказать помощь и поддержку его семье», — сказала в тот четверг Валентина Матвиенко журналистам.

Для тех, кто был с ним знаком, Бабченко был другом, соратником, идейным противником, — да в любом случае, человеком, с которым было интересно. Неудивительно, что его смерть ради них оказалась ударом.

После того как выяснилось, что убийство его было инсценировкой, многие удалили траурные посты. Же есть те, что сохранились.

Илья Азар, журналист

«Господи, Аркаша… Мы безвыгодный были близкими друзьями, но, конечно, нередко выпивали (кто тут не выпивал с тобой?), и в последнее досуг уже не осталось сил спорить с тобой про Россию и Украину.

…Помню Цхинвали, столкновение с Грузией. Я, совсем еще зеленый, вообще не понимаю, что делать и как. Кто такой-то говорит, что сейчас вот-вот Сулим Ямадаев поедет с «Востоком» в фронт и можно как-то вписаться «на броню». Я, конечно, не смог. Аркаша туман, конечно, и я завидовал, хотя мы были еще незнакомы, а потом ты рассказывал, зачем колонна попала в засаду, и

вы еле выбрались живыми, а ты кого-то тащил получи и распишись руках из под обстрела в укрытие».

Илья Азар вспомнил и о событиях конца февраля 2014 годы в Киеве на Институтской улице: »…вверх упорно ползут самоубийцы с деревянными щитами, и идеже-то рядом отчетливо свистят пули. Ты тоже тут, наверх не идешь (на правах некоторые фотографы), но совершенно спокойно рассуждаешь, что да, это снайперы хотя, судя по звуку, там, где мы стоим, безопасно. Хотя, может, и нет».

Иляха Жегулев, журналист

«Аркаша, мой любимый оппонент и самый сердечный, мудрый человек средь всех нас, пьяниц.

Он никогда не боялся быть против всех, аж друзей.

Говорить неприятные вещи, спорить с улыбкой, но до конца. Вряд ли бы спирт вам подставил левую, если бы вы его ударили по правой, впору он был удивительно мирным и добрым человеком, несмотря на все то, зачем он прошел. И тот, кто застрелил его так подло, в спину, трусливо и отвратно, тот не заслуживает даже собачьей смерти».

Вера Челищева, журналист

«Январь 2013. Сливняк Эрмитаж. Пригласила всех на каток. Кататься пришли единицы, включая Бабченко. Что верно, пришел без коньков и в прокат брать не стал. Стоял на льду в потрясающих унтах и враждебно попивал из фляжки коньяк, наблюдая за нами и комментируя наше скольжение. П выяснилось, что маленькая дочка Александра Черкасова (председатель Совета правозащитного общества «Мемориал» -— «11news.ru») Мария, которую он оставил нам на попечение, а сам ушел в «Мемориал», осталась минус обуви. Папа ушел в «Мемориал» вместе с обувью.

Читайте также:  Прогноз погоды в Москве с 10 по 17 августа

Ждать папу не стали, Аркаша посадил Машу получи плечи и понес в машину.

По пути на Каретный нас тормознул патруль, ярыжка открыл багажник, потом заглянул в салон, увидел девочку Машу в коньках и спросил у нее, на добровольных началах ли ее везут. Мы все заржали вместе с Машей. Нас отпустили… Сие самое теплое воспоминание о нем. До всяких внутренних расколов, расхождений очень многих с ним и после самой ужасной войны. Да и какое дело теперь до этих расколов? Из-за слова не убивают. Он был такой какой был. Знаю: в душе беспримерно добрый. Прощай, Аркаша. И извини…»

Елена Костюченко, журналист

«Очень его любила. Его «10 серий о войне» — лучшее, чисто написано про Чечню, и одно из лучшего, что написано про войну в общих чертах. Много раз напивались с ним — шампанским почему-то. Танцевали — он любил отхватывать.

Очень ругались. Говорили друг другу всякое. Реально бесил.

Верила в его бессмертие. Что-то его-то — никогда и ни при каких обстоятельствах. Он очень любил живот, а жизнь любила его. Сильный, смелый, красивый, смешной. Уставший, выгоревший. Непобедимый. Наш брат вас найдем».

Александр Морозов, политолог, публицист

«Как и многие, я читал Бабченко в ЖЖ чирик лет назад и уже тогда хорошо видел, что при всей критичности взгляда спирт был чрезвычайно патриотичен. И позже, когда он бесконечно повторял, что «родина бросит тебя, сынок» и трендец подобное, включая «танк Абрамс», на котором он когда-нибудь приедет, и часом слал насмешливые инвективы бессильному обществу, которое он, как ему казалось, покинул — было убедительно, что пишет это не равнодушный «полемист», а человек «болеющий Россией». Весь бойкое) и пафос его насмешки над Россией были следствием его патриотизма.

Понятно, кое-что мы все любим свою страну. Но с разной степенью туго натянутого жгута — у Бабченко сие была очень короткая дистанция, очень резонирующая, нервная.

Я понимал, что он хотел бы «служить России». И будто он постоянно обращался к России — как к матери (поэтому и «сынок»). И он, конечно, мало-: неграмотный был либералом по взглядам, а просто в каждом случае хотел быть справедливым и честным минуя какого-то специального идейного основания — и поэтому всегда высказывался в поддержку слабых, жертв насилия, преследуемых.

По видимости, что он просто очень остро пережил и неудачу протеста 2011-2012 гг., и потом российское вмешательство в Майдан, и судьбы крымских татар. Он смотрел на это невыгодный с «политической» точки зрения, а, если сравнивать, то как Высоцкий, примерно, как Шукшин, т.е. с позиций «мужицкой честности». Этакий голос, как у него, можно ясно услышать, читая, например, отчеты КГБ Страна советов в 1968 году о высказываниях некоторых советских офицеров по поводу Чехословакии — верные присяге, они осуждали вмешательство и «переживали».

И как всякий «старшина запаса», Бабченко долго сторонился всякой «общественности», считая, видимо, словно «там его не поймут». Он любил Россию своей острой простой армейской любовью и малограмотный мог смириться с тем, что «мать валяется пьяная в канаве» (говоря словами Розанова)».

Читайте также:  Крушение вертолета Ми-8 в Красноярском крае унесло жизни 18 человек

Ксюня Голубович, писатель, критик, переводчик»

«Наше личное знакомство насчитывает 2 дня и минуты, разрозненные в времени. Девять лет назад — около 12 часов. Надо было готовить формулировка для нашего проекта «Словарь войны», и мы встретились с Аркашей впервые. Ему предстояло концертировать наравне с философами и интеллектуалами, и из массы и груды его биографического и свидетельского опыта автор должны были вывести как бы одно понятие, самое важное, которое все на свете определяет.

Мы провели в тот день вместе 12 часов в сознании и общую Морана, когда мы его сторожили. Страшных часов в сознании — потому что это был табель убийства Натальи Эстемировой. Аркаша пил, говорил, рычал, и вместе с чеченским опытом выходило поуже нечто иное — его новая война. Он посадил нас в машину под Никта, чтобы завезти домой. Он не хотел быть один.

Ехать было страшновато — я никогда не ездила в машине с человеком, который ведет мирную технику как водят держи войне. Буквально все взрывалось — границы тротуаров, стены домов.

«Ребята, я домой без- поеду. Не могу. Придется оставить меня ночевать». Снова говорили, он заснул. Автор спали по очереди. Так прошел день. Результатом потом стал невероятный телекс, о котором многие знают, «Круг войны» — о том, как ты входишь в войну, (как) будто меняется твое тело: звук, цвет, запах (он говорил, что мир перестает составлять цветным), и как потом ты больше не можешь из него выйти. Тож как страшно долго идти назад. «Последней — сказал он — возвращается способность любить».

Я этим) поняла, почему он все девочек удочерял — в чем-то был прост, что ребенок: он не видел в них ни следа войны. Он мог их (привязаться, не думая о будущем. Он закончил текст в 5 часов утра того дня, от случая к случаю его надо было читать. И читал его так, как будто снова вел ту машину.

Второстепенный раз мы виделись в американском посольстве на приеме. Из всех тех, который был там — он, по сути, самый известный, молчал. Все «штатские» говорили, спорили, шутили. «Ты а?» — спросила я. «Я — ничего. Я тут наблюдаю». Как будто снова смотрит откуда-так из того же самого круга, и на посла, и на нас, и на всю ситуацию, возьми Америку, на Россию.

Может быть, его единственной родиной были те, кого спирт оставил на войне, неважно, на какой стороне. Он говорил от их лица. С имени тех, павших, из их этики. И каждый раз, когда попадала держи выступление его — то же чувство: читает и говорит, как будто ведет эту чертову машину. Через имени павших. Ведет один. Потому что рядом нет таких же своих. Кто такой-то сказал, что Аркаша — это во всех смыслах последняя граница нормы. Ну-кась вот. Теперь на ней никого больше нет. Господи, спаси и помилуй».